«ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ В АРМИЮ»: ИСТОРИЯ ВЕТЕРАНА ИЗ ПИКАЛЁВО, КОТОРЫЙ, БУДУЧИ МАЛЬЧИШКОЙ, ОЧЕНЬ ХОТЕЛ СЛУЖИТЬ В АРМИИ
Сергею Мореву 43 года. Он родился, вырос и по сей день живёт в Пикалёво. В 2000 году он сам пришёл в военкомат с просьбой забрать его в армию. Через два года добровольно отправился в Чечню механиком-водителем БМП. О том, как мальчишка из ПТУ стал ветераном боевых действий и почему он до сих пор гордится своей службой, — в нашем материале.
— Сергей, расскажите, почему вы так стремились в армию? Ведь в конце 90-х многие, наоборот, искали способы «откосить».
— Понимаете, у меня старший брат отслужил на флоте. Он вернулся, и я не услышал от него ни одного плохого слова об армии. Он рассказывал, как интересно, как он повзрослел. И для меня вопрос «идти или не идти» вообще не стоял. Я считал, что армия — это школа жизни, которую должен пройти каждый мужчина.
Когда мне было 17, я пришёл на приписную комиссию в военкомат. Хожу по кабинетам и говорю врачам: «Заберите меня в армию!». Они на меня смотрят как на ненормального: «Тебе 17, мы тебя не можем забрать». Я им: «А как 18 исполнится — сразу заберёте?». Они обещали. И сдержали слово. 5 декабря мне исполнилось 18, а 14 декабря я уже ночевал в казарме. Меня ребята на комиссии пальцем тыкали: «Вот он, сам в армию просится!». Мне было даже немного неудобно, но я гордился этим.
— В какие войска вы попали?
— Во внутренние войска, которые сейчас называются Росгвардией. Моя часть дислоцировалась в посёлке Лебяжье Ленинградской области, воинская часть 3526. Это была боевая часть с богатой историей, которая участвовала и в Великой Отечественной, и в Афганистане, и в Карабахе. Нас в военкомате сразу предупредили: часть боевая, готовьтесь, может быть командировка. Я тогда не понимал до конца, что это значит. Но сейчас я горжусь, что попал именно туда. До сих пор поздравляю всех с 27 марта — Днём внутренних войск.
— А как вы узнали, что поедете в Чечню?
— Это было в 2002 году. Нас собрали, зачитали списки. Человек 20, наверное. Сказали прямо: «Вы отправляетесь в командировку на Северный Кавказ, в Чечню. Кто не согласен — шаг вперёд, объясните причину». Один парень выступил, сказал, что у него мама пенсионерка, боится за неё. Ему спокойно разрешили остаться. Никто не гнобил, не называл трусом. А я остался в строю. Даже не думал отказываться. Переглянулся с сослуживцами, улыбнулся — и всё. Решение было принято за секунду.
— В какой район вас направили?
— Бригада базировалась в посёлке Курчалой. А уже потом нас раскидали по населённым пунктам. Я лично был в Ялхой-Мохке, ещё Майртуп помню. Мы выходили в ИРД — инженерный разведывательный дозор. Проверяли дороги, чтобы пропускать колонны с продуктами и топливом. Я был механиком-водителем БМП. Впереди шли сапёры, потом я на машине с экипажем, замыкали люди прикрытия.
— Приходилось ли вам напрямую участвовать в боестолкновениях?
— Меня часто спрашивают: «Убил ли ты лично?». Я не знаю. Так, чтобы я видел человека в прицел и стрелял в него — такого не было. Но было так: мы ехали, из лесополосы начали стрелять. Я корректировал своего оператора наводчика, он стрелял из пушки. Огневая точка замолкала. Попал или нет — я не видел. Но то, что мы вели огонь на поражение, — это было.
— Что было самым тяжёлым в той командировке?
— Потеря товарищей. У нас стоял БТР-80. Его подорвали на фугасе. Мы поехали на помощь, но смысла эвакуировать корпус уже не было. Я до сих пор помню команду: найти останки человека, который сидел в башне, чтобы отправить родственникам. Мы голыми руками рыли землю. Это было очень тяжело. Мне было 19 лет. Но у нас был сплочённый коллектив, мы держались друг за друга. Я мог доверить свою жизнь любому из ребят.
Были и другие потери. Я видел погибших десантников, бойцов ФСБ — мы стояли рядом с ними, в 50 метрах друг от друга. Тяжело, но к этому привыкаешь. Привыкаешь понимать, что это часть службы.
— А как вы отдыхали? На войне ведь тоже есть место человеческому быту?
— Жили мы в обычных армейских палатках на 100 человек. Полы застелили деревом, чтобы не по грязи ходить. Нары сколочены из того, что было. Стирка была, бельё меняли. В плане быта никаких проблем не было. А в свободное время — кто как. Загорали прямо в сапогах и трусах, в бронежилете и каске. У меня даже фотография осталась: сослуживец стоит в таком виде, пафосно. Все понимали, что главное — защита.
Но были и моменты, когда я четыре дня не снимал бронежилет и спал в обнимку с автоматом. Это связано с периодами активности боевиков. Они могли месяц сидеть тихо, а потом резко активизироваться. Видимо, собирали подкрепление. И мы всё это время были в полной боевой готовности.
— Дома знали, что вы на войне?
— Я сам не сообщил. Перед отъездом из части никто не запрещал, но я решил: не буду писать, чтобы не расстраивать маму. Она узнала спустя больше шести месяцев из восьми, что я находился в Чечне. От старшего брата узнала. Он тоже пытался сохранить тайну, но случайно проговорился. Наверное, у мамы тогда была буря эмоций, но она ни разу мне не сказала об этом — я только по её вопросам понял, что она знает.
— В последний день службы вы хотели остаться по контракту?
— Да. Я стоял в казарме и думал: шаг влево — остаться, шаг вправо — уехать домой. В Пикалёво работы тогда почти не было, один цементный завод. Но я рассудил: съезжу, посмотрю. Если ничего не получится — вернусь в Петербург, в часть, меня бы взяли. Но меня затянула гражданка. Работа нашлась, закрутилось. И я не вернулся. Не жалею.
— Когда вернулись, сложно было адаптироваться к мирной жизни?
— Первое время после возвращения я плохо спал. Вздрагивал от резких звуков. В голове сразу: «Фугас!» или «Обстрел!». Сны тоже были не всегда спокойные. Я вообще не рассказывал дома, что там было. Только когда выпивали с ребятами, краем уха близкие что-то слышали. А так я закрывался.
Мама вспоминала, что я очень нервный был, седой пришёл. Хотя мне тогда едва 21 исполнилось. Но постепенно успокоился, женился, появились дети. Жизнь наладилась. Сейчас всё хорошо.
— Как вас приняли на гражданке?
— Сложно было с технологиями. Я уходил в армию, а вернулся в другую страну. Появились банкоматы, сотовые телефоны. Я помню, как в армии первый раз увидел кнопочный телефон без проводов — и сильно удивился. Думал: «Как так можно?». Но привык быстро.
А на работе меня приняли нормально. Устроился на завод, попал в хорошую бригаду. Мужики, наставники, не смотрели на меня как на «убийцу» или «чеченца». Научили, показали — я работал наравне со всеми. Потом уволился, меня позвали в Газпром в охрану. Там работаю уже 18 лет. Всё стабильно.
— Служба в Чечне изменила ваше мировоззрение?
— Безусловно. Я повзрослел. Стал ответственным. Понимаю, что никто за меня кашу в тарелку не положит, никто не уложит спать. Надо самому зарабатывать, решать проблемы. Но какой-то особенной «щелчок» я не заметил. Просто взрослеешь, и всё.
— Что бы вы сказали сегодняшней молодёжи? Сейчас многие боятся идти в армию…
— Я скажу так: в армию идти надо. Это даёт самостоятельность. Понимание, что мама за тобой бегать уже не будет. Что ты сам взрослый и сам отвечаешь за свою жизнь. Да, сейчас обстановка сложная, и страхи понятны. Но я верю: мужчина должен пройти эту школу. Я ничего плохого в армии не вижу. Она закаляет характер.
СЛОВО МАМЕ
Мы попросили маму Сергея ответить на несколько вопросов о том, как для неё прошло то время, когда сын был в зоне контртеррористической операции. Она призналась:
— Я узнала, что сын в Чечне, только через полгода. От старшего сына. Сначала не знала ничего — Сергей писем не писал. А когда сказали, конечно, переживала, плакала. Но ребята в Пикалёво уже знали, слухи пошли. Потом кто-то сказал, что он в госпитале лежал. Успокаивали — мол, ничего серьёзного. Переживала ещё сильнее…
Когда сын вернулся домой, был очень нервный, вздрагивал по ночам. Я краем уха слышала их разговоры с ребятами, когда собирались вместе. Говорили, что тяжело было, но подробностей не рассказывали.
А потом Сергей женился, и жизнь наладилась. Сейчас всё хорошо. Я спокойна за него. У меня четверо детей, одиннадцать внуков и одна правнучка. Богатая бабушка!
Сергей Морев не пытается приукрасить или романтизировать армию: он честно говорит и о страхе, и о боли от потери товарищей, и о трудностях адаптации. В его рассказе нет пафоса — только прямая, порой горькая правда о том, каково это — в девятнадцать лет голыми руками искать в земле останки боевого товарища, а потом учиться снова спокойно спать по ночам.
Но именно через эти испытания он прошёл путь от мальчишки, который с горящими глазами просил: «Заберите меня в армию», — до взрослого мужчины, который знает цену ответственности и самостоятельности. Он не скрывает, что первое время вздрагивал от резких звуков, что был нервным и даже поседел в 21 год, но не отступает от своих слов: «Я не жалею, что пошёл в армию. И если бы можно было всё повернуть назад, я поступил бы так же».
Его история напоминает: взросление редко бывает лёгким, а порой и вовсе приходит не с годами, а с тяжёлым опытом, который заставляет мгновенно повзрослеть. Настоящая зрелость рождается не в комфорте, а в преодолении трудностей, в умении держать удар и нести ответственность — и Сергей доказал это не громкими фразами, а своим выбором и всей последующей жизнью.
Фото из личного архива Сергея Морева