Как рождаются настоящие мужчины

«Я ВЕРНУЛСЯ ИЗ АДА, А В МЕТРО ОТ МЕНЯ ШАРАХАЛИСЬ»: ИСТОРИЯ ВЕТЕРАНА, КОТОРЫЙ ВЕРНУЛСЯ В ДРУГУЮ СТРАНУ

В советское время таких, как он, называли «афганцами» — и сторонились. В нулевые его называли «чеченцами» — и тоже отворачивались. Сегодня Михаил Алексеев, ветеран второй чеченской кампании, живёт в Пикалёво, тушит пожары в маленьком городке и всего себя отдаёт близким. Он согласился поговорить с нами без купюр — о том, как неожиданно попал на войну, о трудностях возвращения в мирную жизнь и о том, чему научила его армия.

— Михаил, здравствуйте. Давайте начнем с истоков. Вы, как и многие мальчишки того поколения, не планировали становиться участником боевых действий? Как так получилось, что вместо обычной срочной службы вы попали в горы Северного Кавказа?

— Понимаете, так вышло, что всех моих ровесников из посёлка (Михаил родился и вырос в деревне Большой Двор) забрали, а мне повестка не пришла. Я учился в ПТУ №27, оставался месяц до выпуска, и думал: если меня сейчас не призовут, то прервётся стаж, с армией проблемы будут. Пришел в военкомат, спрашиваю: «Мужики, а я-то что?». Прапорщик посмотрел на меня, чиркнул бумажку и говорит: «Приходи через неделю на комиссию».

Я прибежал к мастеру производственного обучения Валерию Евгеньевичу, говорю: «Забирают». Он только головой покачал: «Придётся тебе диплом досрочно сдавать». А у меня курсовая — чертёж пакетного выключателя в разрезе, как в 3D. Я сидел дома на полу, рисовал выключатель, стрелочки, что куда идёт. Еле успел. 19 июня меня уже забрали в питерскую часть. А через месяц — отправили в учебку в Кирово-Чепецк на радистов. Сказали, недобор. Я как подкидыш был, честное слово.

— Когда вы поняли, что едете не в обычную часть, а в зону боевых действий?

— Я был в наряде. Слышу, вызывают меня к командиру. Прихожу, а лейтенант сидит, молоденький совсем. Он смотрит на меня и говорит: «У тебя два дня на сборы. Поедем в Лебягу». Я говорю: «Так это же боевая часть?». А он мне даёт листок А4 и ручку: «Садись, пиши маме письмо. Что хочешь пиши, лишь бы она потом не приехала сюда искать сына. Напиши, что уезжаешь на полгода на учения».

И вот я сижу, пишу маме: «Мама, так и так, отправляюсь на учения, примерно полгода». Даже не знал, что ещё написать. Лейтенант говорит: «Хоть что-нибудь, лишь бы она тут не сидела». А вечером ко мне в казарму подошли все ребята — и кавказцы, и наши, и чеченцы. Каждая кучка подходила, хлопали по плечу: «Миха, ты держись, там все нормально, у нас там свои есть». Они же сами оттуда, знали, что к чему. Как могли, поддерживали.

— Помните тот момент, когда узнали точно, что едете на войну? Что тогда почувствовали?

— Внутри была пустота. Совершенное непонимание. Не страх даже, а боязнь неизвестности. Ты только привык к одной части, только нашёл там друзей, как тебя снова выдёргивают и кидают в новое место. Самолет, Моздок, колонна… А в метро, когда мы ехали, бабушка смотрела-смотрела на нас, потом перекрестила и прошептала: «С Богом, сынки». Запомнил это на всю жизнь.

— Ваша должность была — стрелок-радист. Что это значит простыми словами?

— Я был глазами и ушами командира колонны. Моя задача — держать связь с базой по КВ и УКВ-радиостанциям, чтобы докладывать, где мы, что с нами, и принимать приказы. И охранять командира. Если он погибнет — всё, колонна теряет управление. А в колонне в основном восемнадцатилетние пацаны, которые сами не знают, что делать.

Мы возили всё: бензин, воду, оборудование, продукты, спецгруз. Сопровождали колонны по всему региону — в Махачкалу, Моздок, Али-Рой, Бачи-Юрт. Самое опасное — горы. Когда заходишь в ущелье, связь пропадает полностью. Ты едешь, рация молчит, а вызвать подкрепление нечем. И вот этот промежуток, когда никого не слышно — самый критический момент. Слава Богу, все живы-здоровы.

— Приходилось ли вам самим участвовать в боях? Это страшно?

— Да. Лично стрелял. Но это не как в кино: «пиф-паф», перестрелка на полчаса. В реальности все длится 10-15 минут. Или тебя отбили, или ты уже не доехал. Мы всегда старались не останавливаться. Остановишься — всё, сделают «коробочку»: с гор стреляют, отовсюду — никуда не уйти. Бой — он грязный, быстрый и нервный. Самое тяжёлое не стрельба. Тяжелее, когда ты ночью сидишь в руинах, например в Северном аэропорту, и читаешь письма из дома.А они приходили всегда с задержкой. Раз в три месяца — это, считай, регулярно. Тебе надо в четыре утра выезжать, надо поспать, а ты сидишь, слезы капают, и на душе так тепло от этих весточек.

— Письма с задержкой в три месяца — это было тяжело?

— Очень. Я пишу маме в августе, а приходит ей в ноябре. А она мне придумала гениальную вещь: нумеровала конверты. Первое, второе, третье. Как книжку листаешь. В каждом письме — кусочек жизни: «Сегодня пошла на огород, брат поступил в ПТУ, бабушка приболела». И когда борт приходит, там пачка писем, штук двенадцать. Мама придумала конверты нумеровать: 1, 2, 3… Чтоб я по порядку читал и не перепутал, что у них там случилось. Ты начинаешь с первого, чтобы с середины не начать. Своеобразная синхронизация.

Она потом рассказала, как узнала, где я. Пришло благодарственное письмо от командования к празднику. Открывает конверт, там поздравление, танки нарисованы, солдат. И первая строчка: «Уведомляем вас…». Она говорит: «Я как заревела. Думала — похоронка. Иду к соседке, плачу: пришла повестка, сына убили». А соседка открыла, прочитала, очки надела: «Людка, ты что? Это ж поздравление!». Мама потом мне выговаривала: «Я чувствовала, что ты жив, сердцем чувствовала, но ты же молчал!». А я не мог сказать. Письма шли по три месяца.

— А когда пришёл приказ демобилизоваться, вы обрадовались?

— Странно, но нет. Я не хотел уезжать. Мы так срослись с ребятами, с моим водителем Серёгой, с которым мы вместе спали в КШМке, вместе ели, вместе выезжали. Нас называли «десяточка» — по два-три человека на колонну. Когда приезжаешь на базу и видишь, что твои уже вернулись, тебя встречают, обнимают — это такие моменты, душевные до слёз. А когда надо домой — все плачут, никто не хочет уезжать. Мы вжились в это, стали своей семьёй.

— И вот вы вернулись. Что было дальше? Вас ждали?

— Внешне — да. А внутри — я попал в будущее. Я уезжал при Ельцине, в СССР, можно сказать. Вернулся при Путине. Паспорт менялся, ИНН, СНИЛС. А я живу в посёлке. Раньше все в сельсовете оформляли, а теперь надо ехать в Пикалево, отсидеть очередь. И таких мелочей — сотни.

Но хуже всего — отношение людей. Я приехал в Питер, стою в метро. В форме, с огромным рюкзаком, весь такой колхозный, провинциальный. Подхожу к человеку: «Подскажите, как на другую платформу попасть?». А он шарахается: «Не подходите ко мне, я ничего не знаю!». И так каждый раз. На меня смотрели как на прокажённого. Вокруг — жизнь, попса из колонок, девчонки чуть ли без всего. У меня в голове одна мысль: «Господи, за что я там служил?».

— А что с работой? Тогда ведь у многих трудности с трудоустройством возникали. «Чеченцев» никуда не брали?

— Это отдельная история. Прихожу на завод в отдел кадров в 2002 году. Женщина смотрит военный билет и говорит: «Нам такие не нужны». Я спрашиваю: «В чём проблема?». А она: «У вас с головой не всё хорошо может быть, вы из «горячей точки», вы нам тут что-нибудь натворите». Отправили меня к директору, к Исакову. Захожу, а он документы листает и прямо в лоб заявляет то же, что и кадровик.

Я развернулся и ушёл. Пошёл по цехам, спрашиваю: «Где бригадир? Работники нужны?». Попал к Василичу. Он спрашивает: «Что умеешь?». Я говорю: «Водителем был, электрик по образованию». А ему нужен слесарь-сварщик. Я говорю: «Не умею». А он руку протянул, взял меня за руку, как ребёнка, и пошёл со мной в отдел кадров. Сказал: «Мне нужен этот человек. Не смотрите на его прошлое». Вот так, благодаря одному бригадиру, я получил работу. А ведь раньше это не афишировалось. Это была запретная тема. И стереотип — ты вообще никто, ты безрукий, ты опасный.

— Было желание всё бросить и вернуться обратно в Чечню, где всё было понятно?

— Было. Я даже думал контракт подписать и уехать. Там проще. Там знаешь, что делать, там все свои. А здесь — бумажки, очереди, косые взгляды. И я начал «заливать» это дело. Сначала думал: станет легче. А стало только хуже. Чем больше пью, тем больше флэшбэков (воспоминаний- прим. автора). Мне хватило двух недель. Я сказал: «Всё, мама, я иду работать».

— А как вы оказались в пожарной части? Это же тоже риск.

— Скучал по адреналину. Хотелось быть полезным людям. На заводе в те годы зарплата была три тысячи, смешная. А в «пожарке» можно было подработать, хоть как-то выжить. Тогда у меня ещё не было ничего своего, жил на съёмной квартире. Но главное — я понял: если ты не остановишься, если будешь что-то делать руками, ты выживешь.

— Помните момент, когда вам вручили удостоверение ветерана?

— Конечно. Прошло уже месяцев восемь после возвращения. Мама звонит: «Миша, тебе повестка из милиции пришла». Я перепугался, думаю: «Что я натворил?». Приезжаю в Бокситогорск, захожу в кабинет, сижу, как в психологическом фильме, жду. А девушка входит и говорит: «Михаил Игоревич, мы вас полгода ищем. Вот ваше удостоверение ветерана боевых действий». Я говорю: «Как полгода? Я никуда не девался, паспорт получал, здесь же был!». Ну видимо, документы не состыковались. Но это был хороший день.

— Сейчас, спустя годы, вы бы что-то поменяли в той жизни?

— Я бы не поменял. Но хотел бы, чтобы брат был жив. Это единственное, за что я отдал бы всё.

А так — эти годы дали мне друзей. Настоящих. Я могу в три часа ночи позвонить Серёге, с которым мы вместе спали в броне, и сказать: «У меня бензин закончился». И он приедет, без вопросов. Мы не виделись по 15 лет, но это неважно. Я собрал сослуживцев «ВКонтакте» — 70% откликнулись. Ребята не опустили руки, пережив ад, у всех семьи, дети. Вот это — правда. А остальное — шелуха.

— Если бы не было семьи, вы бы справились?

— Нет. Самая главная поддержка — семья. Когда я пришёл с войны, у меня ничего не было. Я жене сразу все выложил: «Я — «чеченец». У меня нет ничего. Но всё, что у меня есть и будет, я для тебе отдам, и всё сделаю для того, чтобы ты была счастлива». И она приняла. Это главное. Если тебя не понимают дома — ты пропал. Сейчас у нас дети, внучка. Я считаю, что у нас всё хорошо. Я ни о чем не жалею.

— Что бы вы сказали нынешним молодым людям, которые сейчас стоят перед выбором и не знают, идти или нет на службу в армию?

— Я скажу как отец. Служба в армии — мужское дело. Единственное, чего я не хочу, так это чтобы мой ребёнок воевал. Ни один нормальный отец этого не хочет. Но если судьба так повернётся — у парня должен быть внутренний стержень. Мы сейчас растим тепличных детей: «Хочу крутой телефон последней модели» — Дед Мороз принёс. А я в своё время три месяца копил на «Нокиа 3310» и гордился, когда появилась связь в посёлке. Я сам себе его купил.

Если парень не умеет работать руками, если он не знает, что такое ответственность, если у него нет уважения к старшим — он не выживет. И неважно, в армии или в жизни. Я с сыном сам пошёл в военкомат, когда пришла повестка. Не чтобы его спрятать, а чтобы он глупостей не подписал. Зумеры сейчас: «Где подписать?» — не читают. А потом мама с папой страдают.

Знаете, что я говорю молодежи? Поднимите глаза от телефона. Посмотрите вокруг, какая красота! Чтобы эта красота осталась, надо работать. И уважать стариков. Если уважения к старшим нет — у нас нет будущего.

— Вас самого когда-то называли «чеченцем» с пренебрежением. Не обидно было?

— Обидно. В компанию придёшь, кто-то шепнёт: «Он чеченец, он с войны». И все отсаживаются, как будто я прокажённый. Как будто на мне табличка висит: «Ваххабит №1». Раньше ты никому ничего не докажешь. Сейчас, слава Богу, к ветеранам отношение другое, все на слуху. А тогда — полная изоляция.

Но теперь я говорю так: не хочешь со мной общаться — ради Бога. Я самодостаточный. Если у тебя нет друзей, которые приедут в три часа ночи, когда ты в беде, — это не друзья. А я настоящих друзей нашёл на войне.

— Если оглянуться на пройденный путь, что вы чувствуете сейчас?

— Понимаете, там, на войне, умер мальчик и родился мужчина. Я научился не стопориться в кризисных ситуациях. Научился ценить тепло писем и тишину дома. Научился прощать. И знаете, когда сейчас моя внучка меня обнимает или дочка звонит, я понимаю, ради чего я тогда полз по этим горам и держал рацию. Ради того, чтобы они жили в этой красоте. Чтобы они не знали, что такое три месяца ждать письма.

Он не герой в привычном смысле этого слова. Он не носит ордена на груди и не выступает на митингах. Он тушит пожары, водит машину, растит детей и радуется внучке. Он просто выжил. И не озлобился. «Если Бог дал мне ещё один день — значит, я кому-то нужен», — говорит он в конце. И в этой фразе — вся правда о поколении, которое уходило в одну страну, а возвращалось в другую. Которое столкнулось с непониманием, страхами и ярлыками. Которое, несмотря ни на что, не сломалось, сохранило дружбу, верность и умение любить.

Сегодня, когда снова гремят взрывы и снова уходят мальчишки, нам стоит помнить их голос. Тех, кто уже прошёл через это. Они не просят жалости. Они просто просят, чтобы мы их слышали.

Он долго смотрит в одну точку, вспоминая полтора года, проведённые в горах Северного Кавказа. Не скрывает своих эмоций. Это была его война. А в листве деревьев шумит ветер. Детский смех раздаётся вокруг. И кажется, что в этом мире всё-таки есть надежда. Пока есть такие, как Михаил. Простые, настоящие, живые.

Наградной лист Михаила Игоревича Алексеева: